Ирина Пярт

«Оксфорд»

Рассказ

Оксфорд аппетитнее Кембриджа. Он плотный и плотоядный. Бледнокожие лентяйки лежат на лужайках и бросают в прохожих косточками от слив (разве студентки Оксфорда бросаются косточками от слив? не стыдно ли тебе, Лара?). По парку семенит профессор с улыбкой чеширского кота. Говорят, что он доказал существование Бога с вероятностью 98, 8%. Перелив колоколов из колледжа святой Магдалины. А все же 1,2% остается. 

Гигантский кузнечик-хронофаг перебирает лапками по колесикам гигантских часов. Кузнечик живет в Кембридже, но он приходит к Ларе в сновидения: кладет на переносицу свои мохнатые лапки, и сверлит своим изумрудным глазом: “Сколько же времени ты потеряла напрасно, лежа на лужайках! Пожалеешь, глупая. Ох, пожалеешь.” 

Жила в Оксфорде девочка с сине-зелеными волосами по имени Лара; за ее спиной переглядывались и улыбались портье колледжа и почтальоны с пачками диссертаций и манускриптов, которые росли на столе у мамы Лары как египетские пирамиды. Мама сидела вечерами в комнате на втором этаже колледжа святой Магдалины и посыпала пеплом сигареты страницы мелованной бумаги и чертила в них своим вечным пером. А Лара забиралась в лодку, открывая ржавую цепь украденным ключом, и плыла по узкому каналу, пригибаясь под мостами, отбрасывая приставучие ивовые ветви с лица. 

Забравшись на анфиладу парадной залы, она смотрела на прямоугольники столов, на бокалы, в которых переливалось темное вино. Черные мантии, как галки, слетались к ужину. Она доставала из кармана кленовый пропеллер и метила в бокал к рыхлому профессору радиологии, который приударял за ее мамой. 

Попадешься ты когда-нибудь, отправят тебя вон из Оксфорда! Посадят в вагон, набитый коммьютерами в Лондон, и запретят навеки посещать высокий стол. Какой же он высокий? Совершенно обычный стол. 

Мамину ассистентку звали Мэйбел. У нее была двойная фамилия Уайт-Скарборо. Уайт она была по рождению, а Скарборо по мужу. Но муж давно ушел к почтальонше, а фамилия осталась. Мэйбел умела печатать вслепую, а в столе держала жестяную банку с тоффи. Ах эти тоффи! При виде Мэйбел рот Лары наполнялся их бархатным, благополучным вкусом. Мэйбел стучала каблуками по деревянным скошенным полам колледжа, приносила маме почту, заваривала кофе во французском прессе и все время что-то приговаривала. 

Окна колледжа открывались и закрывались. Смех вылезал из щелей в каменной кладке, повисал над психоделически фиолетовым облаком глицинии. Она сидела на скамейке “Метаморфозами” Овидия и смотрела поверх книги на него. А он – то ли австралиец, то ли канадец – один из тех, кто живет на Олимпе загорелых, голубоглазых, светловолосых атлетов. Бейсболка как корона украшает его еще не отрезанную Юдифью голову. Он смотрит как ленивый кот на дев в окошке.

“Алекс, сегодня вечером собрание театрального кружка, мы ставим Le Martyre de Saint Sebastien. Нам нужен святой Себастьян.” 

Смех. 

“Не бойся, стрелы будут ненастоящие.” 

Где же ты теперь, прекрасный Себастьян? Пьешь пиво после закрытия биржи на Ливерпуль-стрит? Читаешь скучные лекции первокурсникам в колледже нового Уэльса или Виннипега? 

Стояла осень похоронной процессии принцессы Ди. Мэйбел вздымала полные руки к серому оксфордскому небу и грозила кому-то там кулаком. Ее рыданиям вторили продавщицы в бакалейной лавке и официантки в студенческой столовой. Они толпились у крошечного телевизора в сениор рум и молча смотрели как черный катафалк проезжает по улицам, запруженным толпой рыдающих женщин, которые еще недавно стояли там и махали ее свадебному кортежу. Лара выдувает большой шар из жевательной резинки. Он громко лопается.  Заплаканные лица с гневом оборачиваются на нее. 

Дома раздается бас профессора П. из Лондона, друга семьи. “Так выпьем же за субъективных идиотов, тех кто дошел до сознания своего объективного идиотизма!” Он приезжает несколько раз в год на защиты и семинары, его жена с темными кругами под глазами втягивает голову в плечи при его громком смехе и шевелит губами. Она молится, говорит мама. Ты можешь пожить у них, пока учишься. У них свободная комната. Она не объясняет, что это комната профессора, который ушел к третьей жене, оставив ей на попечение дочерей, сына от первого брака и престарелого отца,  который, кажется, так и не понял, что его привезли из родной Москвы в Англию. 

Воздух в викторианском доме с верандой в предместье Льюишам близ Лондона вздыхает и всхлипывает. В передней комнате с эркером вздыхает перед иконами жена профессора П., на втором этаже стонет галахический отец профессора, а на третьем этаже всхлипывает младшая дочь профессора. Она переиграла руку и больше не разливаются серебряными стаккато ее Скарлатти и Скрябины. Лара пялится на полку с пыльными томами; рядом с бронзовым Буддой томик Дандарона. Еще недавно Дандарон, казался ей героем сказки как царь Додон. 

Один глаз профессора П. смотрит на Лару в упор, другой в окно. Пальцы, пожелтевшие от Данхилла, перебирают страницы Лариного эссе по истории. “Голубушка, вы знаете о лестнице идиотов? Так вот, первая категория — это объективные идиоты. Откройте библиографию (вы же знаете, что такое библиография, не правда ли?) любой из работ Лотмана, и вы увидите, что такое научная работа. Он был настоящий историк!” Он поднимает палец вверх. Заходит студент, облизывающий взглядом несуразную фигуру профессора с головы до ног, и благоговейно складывает лапки. Профессор витийствует с чудовищным английским акцентом. Он живет в Англии уже целую вечность, но все еще читает лекции, коверкая слова, но с огромным пафосом. Лара уверена, он это делает осознанно.

Лара проходит мимо группы, столпившейся у кабинета профессора и бросает эссе в мусорную корзину. Портье бряцает ключами как монисто его темнокожее лицо лоснится как греческая амфора в Британском музее. Он протягивает ей зонт: 

- Are you coming back ma’am? 

- I don’t think so.

Дандарон вгоняет в дремоту. Вздохи в комнате с галахическим стариком стихают, жена профессора приносит чай с ромашкой. Она похожа на девочку-отличницу, получившую почетную грамоту. Была у причастия. Будда одобрительно улыбается. Сверху струится лунный свет Дебюсси. Дочь профессора сходила на сеанс физиотерапии и ее рука скользит безупречно по клавишам.

Та-таа-та тататата.

2025 г.