Елена Ларина

«Игрушка для племяшки»

Рассказ

Май только начался, а мы уже, кажется, отмаялись. Через неделю в институте начинались каникулы – время лени и путешествий! По правде сказать, лени хватало и в течение семестра, а вот о путешествиях и, следовательно, пропусках занятий в нашем институте строгого железнодорожного режима даже мечтать было запрещено. Общежитие гудело, как потревоженный рой, все готовились стать на крыло и разлететься по огромному, тогда ещё казавшемуся нерушимым «союзу республик свободных». Я собиралась в гости к родственникам, в Подмосковье.

Пора было подумать о подарках. Для взрослых их можно было купить в любом коньячно-водочном или кондитерском магазине. А вот любимой трёхлетней племяннице Маришке нужно было подобрать что-нибудь особенное, необыкновенное. Может быть большую нарядную куклу или мягкую плюшевую зверушку с добрыми глазами, такую, чтобы не валялась в угу на второй день, а заняла почётное место, например в кроватке.

Куда же ехать за игрушкой как не в Детский Мир? Заодно и проностальгировать по поводу того, что сама-то я в этом мире уже не жилец. Мила, моя подружка, решила составить мне компанию.

Была суббота. Толпы людей, одетых по законам переходного от весны к лету периода, т.е. кто в шортах, кто в куртке с капюшоном, затопили улицы. Было очень солнечно, но ещё свежо. Зима оставила после себя толстый слой пыли и равномерно разбросанные по газонам кучки мусора всех оттенков серо-бурого, но это никого не смущало. Мы знали, что весенние дожди и ветры постепенно с этим справятся даже без помощи нехотя просыпающихся от зимней спячки угрюмых дворников. 

Город сегодня был разговорчивей, чем обычно по случаю яркого, почти летнего выходного дня. Улица ворковала и чирикала, трамваи звенели и взвизгивали на поворотах, из разинутых окон неслась музыка, громкая, ритмичная и казалось, что толпа, влекущая нас по тротуару и создававшая завихрения у дверей магазинов, пружинисто подпрыгивает ей в такт. Или это я сама подпрыгивала от нетерпения и беспричинного счастья?

Наконец, на остановку, где людей скопилось уже значительно больше, чем мог бы вместить трамвай, подошла «единичка».

— Наш, — сказала Мила, — и небезосновательно добавила — Если повезёт.

Нам повезло. Мы втиснулись. Нас сдавили со всех сторон.

— Смотри, какой сервис! — крикнула Мила, хотя мы стояли совсем рядом, такой был шум — Только в советских трамваях можно ездить не держась!

Три ближайшие головы скосили на неё глаза одновременно. Одна даже попыталась развернуться, но это, к счастью, оказалось физически невозможно. Глаза вернулись на место и кто-то ожидаемо бросил: «не нравится – ехай на такси!». В общественно-транспортных диспутах той поры эта фраза была риторической, поэтому все понимали, что место , куда вас послали — это чуть дальше, чем «на фиг» и чуть ближе, чем... ну вы поняли.

Через пятнадцать минут, основательно пережёванные, мы вышли совсем не на той остановке, до которой ехали. Доехать до «той» не было возможности. Трамвай встал из-за множества застрявших впереди таких же трамвайных вагонов, уже полупустых. Некоторые, самые упёртые или, может быть, самые усталые пассажиры ещё сидели, на что-то надеясь. Их было жалко. Пробка, похожая на гигантскую красно-жёлтую гусеницу, тянулась вдаль, изгибаясь по дуге, сколько видел глаз. Мы решили идти пешком. Остановка, на которой мы вынужденно вышли, называлась «Кинотеатр «Родина»». Естественно, что все местные, включая кондукторов называли её просто «Родина». Поэтому, анекдот, гуляющий тогда по просторам страны про то, как парень в автобусе спрашивает у стоящих впереди девушек : «Вы у-родины выходите?», наверняка был сочинён у нас в Днепре. Впрочем... это могли бы, наверное, оспорить и многие другие города. Думается, что «Родин» тогда в Союзе было не меньше, чем в Бразилии Пэдров.

Пробиваясь сквозь толпы таких же недоехавших, мы, однако, быстро добрались до Детского Мира, где тоже было и шумно и многолюдно и протиснувшись к отделу игрушек, застыли от изумления. Сверху донизу на полках сидели и стояли куклы. Большие и маленькие, резиновые и пластмассовые, блондинки, шатенки, брюнетки... Поначалу они казались разными. Но, приглядевшись, вы понимали, что всех их объединяло недетское выражение лица. И даже какое-то нечеловеческое.

— Какие разные и безобразные..., — высказала Мила нашу общую мысль.

И на самом деле, куклы различались только размерами и одеждой. В остальном – родные сёстры. У всех были глупейшие мордочки с неестественно раздутыми щеками и сжатыми в куриную попку губами, как будто они из последних сил дули в невидимую дуду. Ничего общего с приятной младенческой припухлостью это не имело. К тому же, судя по одежде, эти барышни давно вышли из младенческого возраста. Волосы самых неестественных цветов торчали редкими синтетическими пучками, образующими ровные рядочки, как на картофельном поле. Если бы у людей так росли волосы, то перхоть в межах можно было бы вытирать как пыль, тряпочкой. С глазами тоже была беда. Почти все пошловато подмигивали кто левым, кто правым глазом, а некоторые вообще спали стоя. Или даже не спали (кто же спит с такими лицами?), а умерли, подавившись пельменями.

Возле прилавка, несмотря на толпу, было относительно тихо. Дети смотрели в оцепенении, распахнув глаза и приоткрыв рты, а взрослые говорили почему-то шёпотом.

— Ирочка, пошли отсюда, — тихонько тянула мама за рукав остолбеневшую то ли от восхищения, то ли от страха девочку и косилась при этом на ценники. 

— Кати спят, пошли.

— Пошли отсюда — почему-то тоже шепотом повторила Мила — пока эти кати не проснулись.

Но тут девочка встрепенулась.

— Нет, не спит! Хочу вон ту катю, вон т-у-у-у.... большую.

Продавец сняла с полки куклу и протянула матери, 

— Будете брать?

Кукла была угловатая, с фиолетовыми волосами, с торчащими в стороны руками и неестественно растопыренными пальцами, как будто сорвавшись с полки пыталась в последний момент за что-то ухватиться.

— Ну, Наташенька, — уговаривала мать, — Смотри, какая она нехорошая! Давай вон ту, поменьше...

— Нет, — упрямилась дочка, — Хорошая, хорошая! — и, схватив куклу за руку, обратилась к продавщице, — Она умеет плакать?

Девушка перевернула куклу спиной вверх, чтобы вытрясти из неё обычное хилое «мияа-мяаа», напоминающее больше последний всхлип утопленника. Но катя вдруг неожиданно взревела на весь отдел пищалкой от медведя.

Малышка отшатнулась и выпустила катину руку. А Мама, не дав дочке опомниться, тут же утащила её от прилавка. Куклу вернули в строй.

Мы пошли в секцию мягких игрушек. 

Там было буйство красок! Синие, зелёные, оранжевые , полосатые и пятнистые, длинношерстые и кудрявые существа заполняли всё пространство. Тут было шумно. Очевидно, что этих мягких и пушистых никто не боялся. Все только старались определить кто есть кто. Поэтому девушке за прилавком приходилось беспрестанно отвечать на вопросы. 

— Это? Это – кот. Какой кузнечик? Да нет, это – зайка. А это – лошадка. 

Народ изумлялся, но не спорил. 

На одной из полок стоял светло-серый плюшевый пуфик, почему-то с карманами.

— Девушка, а вон то, с карманами?

— Не с карманами, а с ушами. Слон.

— Мам, вон то купи, вон то, мохнатое! — кричал мальчик и показывал на нечто, напоминавшее парадный парик французского Людовика «надцатого».

— Ну что «то», господи, мучитель ты мой! — Причитала раскрасневшаяся мамаша.

— Это собака – девушка шмякнула на прилавок «мохнатое».

— Нет-нет, мы брать не будем, — заторопилась мамаша, увидев цену, — Димочка, ну зачем тебе собака, она же кусается!

— Хочу-у-у-у — конючил Димочка. Он не верил, что такое мягкое и пушистое может кусаться. Он вообще не верил, что это собака.

Тут вдруг Мила ткнула меня в бок,

— Смотри!, — показала она на нечто худое и безволосое, имеющее длиннющие ноги в бело – зелёную полоску и почти такие же длинные желтые руки, — А у пауков сколько ног?

— Восемь, кажется... четыре пары.

— Значит этот инвалид?

— А может это не паук?

— Может... Но руки и ноги одинаковые... Обезьяна!, — осенило её.

— Девушка, покажите вон ту худую обезьяну.
Девушка посмотрела на нас снисходительно.

— Это лисичка, — заявила она. Потом заглянула в какой-то листочек и уточнила: — Лис в полосатых штанишках.

Бесспорны были только штанишки. На лиса это, до крайности изможденное существо, похоже не было совсем. Впрочем, и на обезьяну тоже, потому что имело длинную конусообразную жёлтую морду с усами на конце и жутковатые раскосые глаза.

На ухе висела бирка «сделано в Польше».

— Мама дорогая..., — сказала Мила, — Как жить в Польше, если у них там лисы такие.

Решили всё же взять польскую лису, она была «шкодная», как выразилась Мила и не такая громоздкая. Теперь оставалось только выбрать из целой стаи, горкой лежащей в огромной коробке, наименее уродливую. У одних лис глаза были на разных уровнях и в разные стороны, у других – уши висели покрученные, как побитые морозом листья.

Наконец выбрали одну более-менее нормальную, заплатили и пошли к выходу. И тут я заметила: — А усы?! Усов не было вовсе, из кончика носа торчал один короткий оборванный кусочек лески.

Тут Мила, почему-то разозлилась. Схватив игрушку, она вернулась и хлопнула ею о прилавок.

— Девушка, да что же это такое? Единственная приличная обезьяна, и та без усов! Замените, пожалуйста.

Мы ещё раз перебрали коробку. На этот раз лис в штанишках заметно косил на оба глаза, зато имел длиннющие пышные усы.

Когда я принесла его домой, мама, узнав что это лиса, спорить не стала, но сказала озадаченно:

— Молодец, что купила. Мариночка будет рада... наверное. Только сразу ей не давай. Подготовь сначала. 

И то правда. К большой радости нужно готовить.

2025 г.